August 16th, 2009

Gbrf

Эпидемия туберкулёза.

Коллега работает в большой противотуберкулёзной больнице. Рассказывает .
Из 1200 пролеченных за год больных с ТБЦ лёгких – 850 первичные (т.е.- вновь заболевшие). Идёт эпидемия ТБЦ.
Финансирование – на 50%. Главный врач заключил ряд договоров на поставку лекарств в долг. Тут же налетела прокуратура. Настоятельно порекомендовали больше так не делать. На вопрос: « А как лечить?» - посоветовали «обходится тем, что есть».
Нет антибиотиков «второго ряда». Недолечённые больные выписываются с устойчивыми формами ТБЦ.
Средний возраст врачей – 64 года(!). За последние 10 лет не пришло ни оного молодого врача.
Огромная больница никак не охраняется. Режим держится на врачах и сёстрах. Больные расползаются как тараканы: убегают, ходят по магазинам, ездят в общественном транспорте, купаются. Недавно один ушёл на рыбалку, напился и утонул.
При профилактических проверках сотрудников ежегодно выявляется 2-4 заболевших ТБЦ мед. работников.
Закупили новую цифровую передвижную флюорографическую установку. При поезде по деревням собрать население не удаётся – боятся, не хотят. Есть ряд сёл, где живут одни переселенцы из Азии и Сев. Кавказа. Туберкулёза – масса! Эти идут на обследование, но их не берут! У них нет паспортов, не говоря уже о полисах, гражданстве. ( Этих людей используют наши и цыганские (!) латифундисты на сельхоз работах)
В участковой больничке приём ведёт терапевт филиппинец! Как он там оказался – добиться не смогли : по-русски говорит плохо и не хочет.
В одном селе – вдруг – 100% явка на флюорограф. Оказалась, что местный фельдшер ставит неподалеку от установки четверть с самогоном и наливает всем обследованным.
И всё это при том, что главный врач костьми ложится для того, что бы работать «на уровне», да и врачи ещё старой закалки.
Gbrf

ПЕРЕД ОПЕРАЦИЕЙ.

Хирург Владимир Александрович любил манипулировать с цифрами.
Так он математически доказал, что толщина истории болезни более 157 мм, свидетельствует о том, что больной неизлечим.
Затем он составил цветную карту заболеваемости детей опухолями головного мозга в нашей области. Белые пятна на карте, свидетельствовали о том, что в этих регионах детей с опухолями мозга не зарегистрировано. Нежно розовый цвет говорил о единичных случаях опухолей. И так далее, до тревожно кровавого цвета: в местах нашей области, окрашенных в этот цвет, заболеваемость опухолями мозга у детей превышали все допустимые нормы.
Роковым образом кроваво- опухолевые очаги на карте нарисованной В.А., территориально совпали с местами размещения в нашей области военных ядерных объектов.
В.А. вызвали, куда следует. Изъяли карту и документы, на основании, которых эта карта составлялась. Все это засекретили, отчего показатели по опухолям у детей чудесным образом улучшились.
Тогда В.А. увлёкся показателями интенсивности и выяснил, что за одно и то же время в медицине происходит больше значимых событий, чем в армии в условиях войны. С этим никто особенно спорить не стал.
Но когда В.А. рассчитал, сколько наше родное государство тратит на лечение одного больного и сколько оно же, родное, тратит на убийство одного здорового, грянула беда. Видимо разница в затратах « на излечение» и «на убийство» была настолько потрясающая, что слабая психика В.А. «расщепилась» и, как утверждают психиатры, дело дошло до вялотекущей шизофрении.
Тут ещё вспомнили, что В.А. утверждал, что по телевизору показывают не Михаила Тимофеевича Калашникова-автора знаменитого автомата, а его двойника. И что, мол, настоящий Калашников уже давно постригся в монахи и на голом острове северного озера Имандра денно и нощно молиться за убиенный из его чудо-автомата, конструкцию которого нашептал ему бес в чине полковника НКВД..
С помощью психиатров, В.А. исчез на год. Вернулся он тихим, со скованными движениями и с манерой ходить чуть боком и вдоль стены. К больным его не допустили, а пристроили в оргметодкабинет, что глупо, так как теперь все цифровые показатели работы больницы у В.А. под рукой.
Я не верю, что В.А. болен. Все его рассуждения логичны и доказательны, чем выгодно отличаются от убогих домыслов нанятых психиатров.
Особенно близок мне его постулат о перегруженности событиями единицы врачебного времени.
Я описал, однажды, близкому мне человеку, события нескольких минут в начале моего рабочего дня и был обвинен в сгущении красок и фанфаронстве.
Тоже самое я расскажу Вам. Судите сами.
Итак – утро в хирургическом отделении. Проведена утренняя конференция (доклады дежурных сестер, врачей; разбор промахов, ругань, план работы на день).
Обход «своих» палат: назначение перевязок (кого из больных можно перевязать без меня, а кого-объязательно показать мне, когда закончу, назначенную на сегодня операцию). Назначил несколько капельниц, сделал назначения на сутки. Выписал троих больных, отдал «на руки» справки с рекомендациями, дал советы больным и родственникам. Поговорил с матерью и женой умершего больного. Это самое тяжёлое.
Поговорил с больным, идущим на операцию. Больной спокоен, уверен в успехе. Мне бы такое.
Составил заявку в реанимацию на две завтрашние операции.
Тут пришёл анестезиолог и стал объяснять мне, что с сегодняшней операцией придётся повременить минут двадцать: что-то стряслось с дыхательной аппаратурой.
В ожидании операции пошёл на балкон ординаторской. Покурить.
С этого балкона хороший обзор-весь больничный городок, как на ладони.
Вот идет домой, волоча ноги, наш дежурант - хирург Боря, усталый и с синяком под глазом: пьяного больного неосторожно развязали и он, первым же движением, ударил доктора в переносицу.
Ну и вот: плетётся Борис, а впереди него бодро и радостно идёт мужчина. Чему он радовался, мы уже не узнаем, потому что мужчина внезапно упал, обогнав Борю метра на два.
Боря, постояв секунду, рухнул на колени рядом с упавшим и принялся делать ему массаж сердца. Набежала толпа. Затем от приёмного покоя фельдшерицы подогнали каталку и человека рысью увезли назад, в больницу.
Толпа разошлась. Только Борис минуты три ходил кругами на мести события, что - то искал.
Потом мы узнали, что мужчина этот выписался из кардиологии с успешно излеченным инфарктом миокарда. А у Бориса, во время реанимации, кто-то спёр перчатки.
Я и сигарету ещё не докурил, как вижу, что из окна пятого этажа онкодиспансера (окна его выходят во двор нашей больницы) высовывается человек и высовывается очень активно и уже через секунду становится ясно , что он на подоконнике не удержится. Раз-два и он полетел вниз.
Когда я подбежал к месту падения то увидел, что у маленького серого трупа самоубийцы уже стоят главный врач диспансера и зав. абдоминальной хирургии Феликс. Тут же индеферентно присутствовало два сонных врача- интерна с носилками. Почему- то у молодых врачей всегда сонно-обиженный вид.
-Неприятности, конечно, будут,- говорил главный врач Феликсу.- Но для него всё плохое кончилось.
А потом объяснил мне:
- Это муж нашего бухгалтера. Рак поджелудочной, метастазы. Это не лечится. По четырнадцать кубиков морфия в сутки вводили! По закону, таких мы можем выписывать, но этот, как бы свой.
-Я давно говорю,- возбудился Фелликс-что для таких больных хоспис надо открывать: уход, обезболивание, покой.
- Денег не дают, - зло буркнул главный, - Я уже и к священникам нашим раз десять подкатывал - у них ведь все условия есть: помещение, богомолок этих, бывших комсомолок- атеисток, толпы. Вот и сделали бы богоугодное дело: открыли бы хоспис- богодельню, мы бы специалистами помогли, а они божьим словом и уходом: помыть, судно подать-вынести, покормить. Больным и их родственникам какое было бы облегчение! Нет, никому ничего не надо: проще в золотых балахонах оперу пропеть, водицей побрызгать, да в пост диету соблюсти для своего здоровья. Мракобесы, хреновы!
Бедного самоубийцу уложили на носилки и унесли.
«Неважное начло рабочего дня, да ещё перед операцией. Не
к добру» подумал я.
В нашем отделении меня уже искал анестезиолог. Сказал, что всё готово и можно идти в операционную-самое спокойное место во всей больнице.